Режим работы:
9:00 - 17:00
выходные дни - понедельник, вторник

Адрес музея:
Донецкая Народная Республика
г.Донецк, ул.Челюскинцев, 189-А
Телефон: (062) 311 33 51

Чехов и Донбасс: наш край в творчестве великого писателя

29 января 2020 года исполняется 160 лет со дня рождения великого русского писателя Антона Павловича Чехова. Донбассу принадлежит особое место в его жизни и творчестве: непродолжительная по времени поездка Чехова в наш край весной 1887 года посеяла в памяти писателя зерна, проросшие спустя время такими шедеврами, как «Счастье», «Печенег», «Страхи», «В родном краю», «Степь», «Происшествие», «Огни», «Вишневый сад». Предлагаем вашему вниманию фрагменты статьи историка Александра Дмитриевского «Вишнёвый сад в «Донской Швейцарии», ставшей результатом исследования автором взаимосвязи жизни и творчества Чехова с нашим краем. Полный текст статьи опубликован на сайте издания «Донецкое время».


Путешествие писателя в здешние места, ставшее, по сути, переломным моментом в его литературной биографии, таит немало удивительных открытий. На двух из них мы и остановимся. Первое: действие «Вишневого сада» разворачивалось у нас, в Донбассе. Второе: Чехов никогда не называл Святогорск «Донецкой Швейцарией», а столь расхожее заблуждение появилось благодаря невнимательности краеведов при изучении эпистолярного наследия Антона Павловича. На самом же деле Чехову принадлежит определение «Донская Швейцария», касающееся Верхнего Примиусья и окрестных районов Донецкого кряжа на стыке нынешних ДНР, ЛНР и Ростовской области…


Сорвавшаяся в шахтах бадья


Нет лучшей памяти для писателя, чем востребованность его произведений, особенно если они заставляют читателя не просто думать, но и идти на поиск. Литературное завещание Чехова – пьесу «Вишневый сад» – мы все изучали в школе, но вряд задумывались над тем, что усадьба, в которой разворачивается действие, находится где-то в Приазовье, на склонах Донецкого кряжа… Лично для меня все началось с фразы Лопахина: «Где-нибудь далеко в шахтах сорвалась бадья. Но где-нибудь очень далеко…»


Итак, наводка первая: в радиусе примерно пяти километров от имения находятся предприятия горнодобывающей промышленности. Если учесть, что серьезные литературные произведения всегда создаются на основе жизненного опыта автора, то достаточно беглого знакомства с биографией Чехова и маршрутами его путешествий, чтобы сузить район поиска до масштабов Донбасса, основная часть которого в те годы входила в состав области Войска Донского. Тем более что и сам писатель подтверждает справедливость этого тезиса: «Я умею писать только по воспоминаниям и никогда не писал непосредственно с натуры. Мне нужно, чтобы память моя процедила сюжет и чтобы на ней осталось только то, что важно или типично…»


На то, что действие разворачивается в Донбассе, намекает и ремарка в пьесе, рисующая пейзаж, весьма характерный для Донецкого кряжа: «Поле… Видна дорога в усадьбу Гаева. В стороне, возвышаясь, темнеют тополи: там начинается вишневый сад. Вдали ряд телеграфных столбов, и далеко-далеко на горизонте неясно обозначается большой город, который бывает виден только в очень хорошую, ясную погоду». Кстати, в одной из последующих реплик Лопахина мы узнаем, что расстояние до города составляет двадцать верст, там достаточно много зажиточных людей, способных арендовать тысячу десятин земли под дачи. При этом выплачивать арендодателю оговариваемые в пьесе двадцать пять рублей за десятину в год было вполне доступно для инженера, служащего и даже представителя «рабочей аристократии».


Обратим внимание на телеграфные столбы, а также на то, что героям в поместье доставляют депеши из Парижа (подобная услуга стоила дорого, просьба не присылать телеграмм весьма часто встречается в переписке того времени, и не только у Чехова) и что гостем вечеринки является почтовый чиновник. На рубеже XIX–XX веков столь высокий уровень обеспеченности связью был характерен только для промышленных районов. Также Гаев рассказывает, как они «съездили в город и позавтракали», а Лопахин, ставший новым хозяином имения, вспоминает, что «торги кончились к четырем часам… мы к поезду опоздали, пришлось ждать до половины десятого». Это говорит о высокой степени урбанизации территории, иначе нет смысла в столь активном местном пассажирском сообщении.


Показательна радость помещика Симеонова-Пищика от того, что англичане у него в земле «нашли какую-то белую глину» и арендовали участок на четверть века. Если учесть, что огнеупорные глины практически всегда имеют светлые оттенки, то, скорее всего, месторождение интересовало хозяев металлургического завода, а таковым на Юге России британцы владели только в Юзовке.


Еще одна подсказка – реплика Гаева: «Это наш знаменитый еврейский оркестр. Помнишь, четыре скрипки, флейта и контрабас…» Это означает близость территории к проходившей по реке Кальмиус черте еврейской оседлости, в которую, помимо Екатеринославской губернии, входили принадлежавшие ей до 1865 года города Ростов-на-Дону и Таганрог.


Постепенно поиски привели меня к мысли, что прототипом имения Гаева и Раневской стал хутор Рагозина Балка (ныне – хутор Садовый в Антрацитовском районе ЛНР). С проживавшей там семьей отставного казачьего офицера Гавриила Кравцова связывала Чехова большая дружба, которую он сохранял до конца жизни. Именно там и родилось это словосочетание – «Донская Швейцария».


На правах нахлебника


Знакомство Чехова с «Донской Швейцарией» состоялось в достаточно драматичный период его юности: несколькими месяцами ранее, в 1876 году, разорился отец будущего писателя. Имущества у Чеховых было не настолько много, чтобы покрыть векселя, поэтому главе семейства, как несостоятельному должнику, угрожало тюремное заключение, именуемое в просторечии долговой ямой. От ареста разорившегося мог спасти только переезд в другой город: у полиции хватало и более важных дел, чтобы разыскивать отсутствующих на месте должников. Поэтому Чеховы уехали в Москву к старшим сыновьям Николаю и Александру, а дом продали за пятьсот рублей чиновнику коммерческого суда Гавриилу Парфентьевичу Селиванову, с которым семью связывали давние добрые отношения.


Дружба Селиванова с Чеховыми началась дюжиной лет ранее: мелкий судейский чиновник некоторое время квартировался и столовался в их доме. Однако за несколько лет службы его дела резко пошли вверх: он сколотил капитал, приобрел имение и разъезжал на хороших лошадях. Окружающие связывали столь быстрое улучшение благосостояния Селиванова с невероятным благоволением Фортуны: он был страстным картежником и играл на очень крупные ставки. Во время судебного процесса Селиванов максимально способствовал разрешению долговой тяжбы в пользу Павла Чехова, а по его отъезде согласился присматривать за остававшимся в Таганроге младшим сыном Чеховых – Антоном, учившемся тогда в выпускном классе гимназии. По сути, будущий писатель оказался в том же самом положении нахлебника, в каком еще несколько лет назад находился новый хозяин только что приобретенного им дома на Конторской улице.


У Гавриила Селиванова был брат Иван, разбогатевший в результате удачной женитьбы на пожилой вдове. Антон Чехов не раз гостил в его имении под Таганрогом, а впоследствии увековечил хозяев поместья в своих произведениях. Иван Селиванов стал главным прототипом коммерсанта Ивана Кузьмичева в повести «Степь», а с его жены Федосьи Васильевны была списана Зюзюшка в пьесе «Иванов». И описание болезни Егорушки – главного героя «Степи» – тоже стало результатом впечатлений Чехова от одной из таких поездок, когда он умудрился сильно простудиться после купания в реке.


Печенегов хутор


На жизнь Чехову пришлось зарабатывать репетиторством, а именно – готовить к поступлению в Новочеркасское казачье юнкерское училище Петра Кравцова, приходившегося Гавриилу Селиванову племянником. Репетиторские услуги в царское время были весьма востребованными по целому ряду причин. Начнем с того, что между разными ступенями и формами образования отсутствовала преемственность. Если, например, в наши дни для поступления в первый класс достаточно нулевого уровня знаний, то будущих гимназистов подвергали вступительным испытаниям.


Кроме того, не всякий аттестат давал право поступления в тот или иной вуз: выпускнику реального училища разрешалось выбирать инженерные институты и коммерческие училища, однако для поступления в университет ему надо было дополнительно сдать древние языки и гуманитарный цикл в объемах классической гимназии. И наконец, в школах дореволюционной России исключительным основанием для перевода в следующий класс была успеваемость: нередки были случаи оставления «на осень» (переэкзаменовки в конце лета) и даже на второй год. Соответственно, репетиторство давало определенный заработок хорошо успевающим старшеклассникам и студентам, являясь для них весьма серьезным подспорьем.


Петр Кравцов был всего на год моложе Чехова, они быстро нашли общий язык, поэтому между репетитором и его учеником возникла дружба. Большую часть летних каникул 1877 года Чехов провел в имении Кравцовых Рагозина Балка, находившемся в изобилующей скальными выходами долине. Из-за весьма специфического рельефа местности Чехов назвал хутор «печенеговым», а Петр Кравцов – «аулом полудиких народов», весьма точно характеризуя образ жизни в Рагозиной Балке. Например, собаки там не признавали никого, кроме хозяев, а домашняя птица находилась на самовыпасе и не давалась в руки, поэтому мясо на обед приходилось добывать в буквальном смысле слова на охоте. Именно в «Донской Швейцарии» Чехов познал прелести ружейной охоты, научился понимать природу выжженной солнцем ковыльной степи и стал весьма искусным наездником.


Живой и остроумный гимназист полюбился родителям Петра Кравцова – Гавриилу Павловичу и Наталье Парфентьевне. Впоследствии он неоднократно высылал им книги, журналы и семена. А спустя десять лет, в марте 1887 года, узнав, что Чехов нуждается в поправке здоровья на юге, Кравцов-старший пишет ему: «Ежели Вы нездоровы и нуждаетесь в чистом воздухе, то езжайте прямо к нам в Рогозину Балку, лучшего воздуха ни в каких крымах и кавказах не найдете; там хоть, может, приятней обстановка, но поддельная, искусственная, а у нас чистая природа без всякой примеси…» Когда Чехов через два с половиной месяца прибыл к Кравцовым, в их имении вовсю цвели вишни…


«Цветут вишни и жердели…».


«Жил я в последнее время в Донской Швейцарии, в центре так называемого Донецкого кряжа: горы, балки, лесочки, речушки и степь, степь, степь…» – так писал Чехов Николаю Лейкину 5 мая 1887 года, выезжая из Рагозиной Балки в Святогорье. Несколькими днями ранее он рассказывает своим родным о быте в имении Кравцовых: «Маленький домишко с соломенной крышей и сараи, сделанные из плоского камня. Три комнаты с глиняными полами, кривыми потолками и с окнами, отворяющимися снизу вверх… Стены увешаны ружьями, пистолетами, шашками и нагайками. Комоды, подоконники – все завалено патронами, инструментами для починки ружей, жестянками с порохом и мешочками с дробью…


Удовольствия: охота на дудаков, костры, поездки в Ивановку, стрельба в цель, травля собак, приготовление пороховой мякоти для бенгальских огней, разговоры о политике, постройка из камня башен…


Главная отрасль хозяйства – это сплошное убийство, не перестающее в течение дня ни на минуту. Убивают воробцов, ласточек, шмелей, муравьев, сорок, ворон, чтобы они не ели пчел; чтобы пчелы не портили цвета на плодовых деревьях, бьют пчел, а чтобы деревья эти не истощали почвы, вырубают деревья. И таким образом получается круговорот, хотя и оригинальный, но основанный на последних данных науки…».


Пусть совершенно непохоже на быт Гаева и Раневской в пьесе, но тем не менее мы видим весьма тягостную картину упадка «дворянского гнезда», чьи владельцы так и не смогли приспособиться к реальности, где правят деньги. А вот реплика про «сорвавшуюся в шахтах бадью» – оттуда: угольные копи соседствовали с имением Кравцовых. За пять дней до приезда в Рагозину Балку Чехов отправил из Новочеркасска письмо, в котором упоминается, как «цветут вишни и жердели». Если учесть, что на водоразделе Донецкого кряжа по причине наличия слабо выраженной высотной поясности цветение деревьев наступает неделей позже, чем в Приазовье, то именно там Чехов и впитал значительную часть того, что спустя полтора десятилетия окажется в основе «Вишневого сада».


«Донская Швейцария» также нашла отражение и в рассказе «В родном углу»: безымянная железнодорожная станция там сильно напоминает Ивановку-Крестную, а дорога и усадьба – окрестности Рагозиной Балки. Даже нравы их обитателей чем-то схожи. Не меньший пласт впечатлений для будущей пьесы дала и поездка в Святогорье: «большой город на горизонте» очень похож на Бахмут, чьи окрестности богаты запасами огнеупорных глин. В пользу этого говорит открытка, отправленная Чеховым со станции Часов Яр.


Р.S. О пребывании Чехова в этих местах узнали совершенно случайно в 1980 году. Во время турпохода школьники из Антрацита на хуторе Садовом возле Боково-Платово услышали о роднике, который местные называют Чеховской криницей. Начали расспрашивать старожилов, и один из них – Василий Адаменко – сообщил, что его мать, работавшая у Кравцовых, не только помнила писателя, приезжавшего в имение, но и рассказывала, что тот любил уединяться у источника. А так как приближалось восьмидесятилетие со дня смерти Чехова, то власти благоустроили родник и установили там мемориальную доску. К сожалению, в постперестроечные годы ее не пощадили охотники за металлом...


Чеховская криница находится на окраине хутора: к ней ведет неприметный переулок между домами. Цветущие вишни в садах напоминают о великом писателе. Короткая грунтовая дорога приводит к каменной лестнице, давно не знавшей ремонта, сквозь кладку просачивается вода, сбегающая вниз каскадом мелких ручейков. Ниже родника – пруд, окруженный с трех сторон крутыми холмами. Теснина, у подножья которой возвышаются затопленные водой деревья... Такой запомнилась автору этого матерала «Донская Швейцария», тот уголок, где родился яркий образ цветущего сада – символа Отечества. Очень хочется, чтобы нынешнее лихолетье для нее сменилось расцветом…